Охъ, и ра́дъ-же-бъ я, дитя́ мое́,
До те́бе вста́ти, тобі порядокъ дати, —
До сира́ моги́ла две́рі залегла̀,
Око́нечка заклепи́ла.
Свадебная сиротская пЂсня.


Не стало Шевченка! Смерть разлучила насъ навсегда съ великимъ поэтомъ...
Тарасъ Шевченко родился посреди степей ДнЂпровскихъ, и тамъ, съ молокомъ матери, всосалъ любовь къ родинЂ, ея преданья, ея поэтическія пЂсни. Грустная пЂснь носилась въ убогой хатЂ; качалась убогая колиска; мать прерывала пЂнье... и горячія, сердечныя слезы капали на его лицо; мать брала его на руки, повитого въ лохмотья, и плелась съ нимъ на панщину въ зной и ненастье.
Подростая немного, онъ уже слушалъ козацкія пЂсни и разсказы стараго дЂда, — современника, a быть можетъ, и сподвижника Гайдамакъ, — который выводилъ передъ его глаза кровавыя сцены, полныя ужаса и отваги. Все закаливало эту душу. Жизнь его, отъ рожденья, была наполнена то горемъ, то драмой, то поэзіей. ВсЂ житейскія бЂдствія были для него не слухомъ, a дЂйствительностью; нищета и жалкая доля преслЂдовали по пятамъ и его, и все, что́ было ему близко. Поэтическая и дЂйствительная жизнь народа нераздЂльно отпечатлЂвались на его душЂ.
СлЂпая судьба рано взяла его въ жесткія руки, и не давала его сердцу отдыха. Оторванный нЂкогда отъ родины и семейства, заброшенный далеко отъ друзей, онъ долго изнывалъ одинокій, въ пустынЂ, въ глуши, но никогда не жаловался на свою судьбу, никогда не говорилъ o своихъ страданіяхъ. /2/
»Невсипу́ще горе« не измЂнило его; онъ остался чистъ сердцемъ, — онъ былъ вполнЂ человЂкъ, — во всемъ значеньи этого слова. Поэтъ, гражданинъ, живописецъ, граверъ, пЂвецъ, — онъ вездЂ шелъ честно и разумно.
Эти дарованія совмЂстились въ немъ сколько на отраду и отдыхъ въ тяжелой жизни, столько и на еще горчайшее сознанье своего безотраднаго существованія. У другаго въ жизни можно сосчитать дни горя, у него — счастливые дни.
Для Шевченка настали свЂтлыя минуты, когда, послЂ 10-ти лЂтней разлуки, онъ свидЂлся съ друзьями, съ родиной, съ родными.
НЂжная, теплая душа его была благодарна каждому, кто любилъ его. Благодарность за участье не покидали его никогда. Обвиняемый нЂкоторыми въ неблагодарности, онъ горько былъ этимъ оскорбленъ. Однажды онъ писалъ такъ: «Пригрезилось, будто я освобожденъ отъ крЂпостнаго состоянія и воспитанъ на чужой счетъ. Откуда эта нелЂпая басня — не знаю. Знаю только, что она не дешево мнЂ обошлась.» —



* * *

За мою заочную любовь къ нему, Шевченко встрЂтилъ меня, при первомъ знакомствЂ, братскими объятіями; не отходилъ отъ меня, ласкалъ дЂтей, приходилъ ко мнЂ ночью и безъ церемоніи будилъ, желая насмотрЂться. «Какъ я радъ, что вижу васъ и ваше семейство,» говаривалъ онъ. ДЂти мои, которыхъ онъ прежде никогда не видалъ, трогали его до слезъ, называя по имени съ перваго свиданья: они знали его по портрету. Не время сближаетъ человЂка, a сочувствіе. Мы съ первыхъ сло́въ были одна семья. Пользуясь такою открытою любовью, я позволилъ себЂ высказать Тарасу Григорьевичу все мое опасеніе за дальнЂйшую судьбу его и развернулъ предъ нимъ его будущіе, еще мрачнЂишіе, дни. Слёзы навернулись на глазахъ его, онъ утеръ и всхлипнулъ:» Правда... О, крий Боже! крий Боже!...»



* * *

Здоровье поэта — художника видимо разрушалось. Грусть и душевная тоска, недовольство собою, недовольство жизнью, одолЂвали его. Онъ рЂдко смотрЂлъ въ глаза... На горизонтъ его надвигалась мрачная туча и уже понесло холодомъ смертельной болЂзни на его /3/ облитую слезами жизнь. Онъ все еще порывался видаться съ друзьями, все мечталъ поселиться на родинЂ... и чувствовалъ себя все хуже.
Утромъ, 26 Февраля, въ половинЂ 6-го, не стало Шевченка...
Приведемъ простой, теплый и вполнЂ достовЂрный разсказъ А. М. Лазаревскаго o послЂднемъ днЂ жизни поэта:

«Тарасъ Григорьевичъ началъ чувствовать себя нехорошо съ осени прошлаго года. 23-го ноября, встрЂтившись у М. М. Л. съ докторомъ Э. Я. Бари, онъ жаловался особенно на боль въ груди. Докторъ, выслушавъ грудь, совЂтовалъ Тарасу Григорьевичу поберечься. Съ тЂхъ поръ здоровье его плошало со дня на день. Январь и февраль просидЂлъ онъ почти безвыходно въ комнатЂ, изрЂдка только посЂщая короткихъ знакомыхъ. Въ это время онъ продолжалъ заниматься гравированіемъ, писалъ копію съ своего портрета, бывшаго на выставкЂ, и началъ портретъ одной дамы; послЂдній сеансъ былъ въ концЂ января; онъ весело и спокойно работалъ съ 12 до 4 часовъ.
«Въ субботу, 25-го февраля, въ день имяниыъ покойника, первый посЂтилъ больнаго М. М. Л. и засталъ его въ ужасныхъ мукахъ. По словамъ Тараса Григорьевича, съ ночи у него .началась сильнЂйшая боль въ груди, не позволявшая ему лечь. Онъ сидЂлъ на кровати и напряженно дышалъ. Напиши брату Варθоломею, сказалъ онъ Л., що мені дуже недобре. ВслЂдъ за тЂмъ пріЂхалъ г. Бари. Выслушавъ грудь, докторъ объявилъ, что водяная бросилась въ легкія.
кМуки страдальца были неописанныя; каждое слово стоило ему страшныхъ усилій. Мушка, положенная на грудь, нЂсколько облегчила страданія, и ему прочли поздравительную депешу изъ Харькова, отъ П. Трунова; спасибі! только и могъ сказать покойникъ. Потомъ попросилъ открыть форточку, выпилъ стаканъ воды съ лимономъ и легъ. Казалось, онъ задремалъ; присутствовавшіе сошли въ его мастерскую (*).


(*) Т. Гр. умеръ въ домЂ академіи художествъ, въ своей мастерской. Постель его стояла на антресолЂ.


Около трехъ часовъ, Тараса Григорьевича посЂтили еще нЂсколько пріятелей. Онъ сидЂлъ на кровати, каждыя 5, 10 минутъ спрашивалъ, когда будетъ докторъ, и выражалъ желаніе принять опій, чтобъ забыться сномъ. ОтвЂчали, что докторъ будетъ въ три часа, но чрезъ нЂсколько минутъ онъ опять началъ тосковать, спрашивая: — /4/ скоро ли пріЂдетъ докторъ. Сравнительно, ему было въ это время лучше. Когда остался у него одинъ В. М. Л., Тарасъ Григорьевичъ началъ говорить, какъ бы хотЂлось ему побывать на родинЂ, и что весной поЂдетъ онъ въ Украину... Ободряя больнаго, В. М. Л. приглашалъ его сдЂлать поЂздку вмЂстЂ съ нимъ въ южныя губерніи. Тарасъ Гр. слушалъ съ удовольствіемъ, охотно соглашался, замЂчая, что родной воздухъ возстановитъ его здоровье: «Отъ якъ бы до-до̀му, тамъ бы я може одужавъ». НЂсколько разъ повторялъ онъ, какъ не хочется ему умирать. Въ это время г. Бари опять посЂтилъ больнаго, нашелъ его въ удовлетворительномъ положеніи и совЂтовалъ продолжать прописанныя средства. Больнаго оставили видимо успокоеннымъ.
«Въ 6 часовъ пріЂхалъ одинъ изъ друзей покойнаго съ докторомъ П. А. Круневичемъ. Больной былъ опять въ трудномъ положеніи. Онъ съ усиліемъ отвЂчалъ на вопросы доктора и, казалось, сознавалъ уже безнадежность своего положенія.
«Къ 9 часамъ пріЂхали снова гг. Бари и Крупевичъ. Они еще разъ выслушали грудь больнаго: вода продолжала наполнять легкія. Для облегченія страданій, поставили другую мушку. ВслЂдъ за симъ, больной получилъ вторую поздравительную депешу, изъ Полтавы: «Батьку! Полтавці поздравляютъ любого кобзаря съ имянинами и просять: утни, батьку, орле сизий! Полтавськая громада». Выслушавъ ее, больной сказалъ: спасибі, що не забувають. Депеша, видимо, обрадовала его. ЗатЂмъ доктора сошли внизъ. Оставшимся при немъ друзьямъ Т. Гр. сказалъ: чи не засну я, — возьмитъ огонъ! Но минутъ черезъ пять онъ отозвался: хто тамъ? и когда на зовъ его явились, то онъ просилъ воротить г. Бари и сказалъ ему: у меня опятъ начинается пароксисмъ; какь бы остановитъ его! Положили на руки горчишники.
«Въ половинЂ 11-го, Тараса Григорьевича посЂтилъ М. М. Л. съ другимъ пріятелемъ; они нашли больнаго сидящимъ на кровати безъ огня; ему было очень тяжело. На замЂчаніе М. М. Л., что, можетъ быть, они его стЂсняютъ, Т. Гр. отвЂчалъ: и справди такь; мині хочетця говорить, a говоритъ трудно. Его оставили одного.
«Почти веіо ночь провелъ онъ сидя на кровати, упершись въ нее руками: боль въ груди не позволяла ему лечь. Онъ то зажигалъ, то тушилъ свЂчу, но къ людямъ, бывшимъ внизу, не отзывался. /5/
«Въ 5 часовъ, онъ попросилъ оставленнаго при немъ М. М. Л. слугу сдЂлать чай и выпилъ стаканъ со сливками. Убери же ты теперъ здЂсь, сказалъ Т. Гр. слугЂ, a я сойду внизъ.
»Сошелъ Т. Гр. въ мастерскую, охнулъ, упалъ, и — въ половинЂ 6-го — нашего дорогаго, роднаго поэта не стало!...«
Изъ бЂдной комнатки покойнаго распространялась страшная вЂсть по Академіи, — разливалась далЂе, далЂе, и пошла, по городу, отыскивая друзей и братій, каждому нанося рану въ сердце.
28-го февраля, утромъ, была похоронная обЂдня. Тяжело, невыносимо — мучительно было прощанье, но, не смотря на то, какое-то отрадное чувство и свЂжесть вЂяли на душу. Храмъ былъ полонъ; ВсЂ соединились братски въ одну печаль, въ одно воздыханіе. БлагоговЂніе къ покойному и ненарушимая тишина были кругомъ. Тутъ не было лицемЂрія: непритворная любовь и уваженіе къ Шевченку крЂпко сдружили насъ.
Невозвратимая утрата снЂдала тоской, давила грудь свинцомъ. Печальные и сраженные горемъ приближались мы, одинъ за другимъ, ко гробу, чтобъ надъ свЂжимъ еще тЂломъ усопшаго высказать его заслугу. Каждый и плакалъ и радовался, слушая публичную оцЂнку поэта-человЂка. Каждое сказанное слово былъ готовъ каждый изъ насъ повторить громко, — оно намъ всЂмъ принадлежало.
Мы помЂстимъ эти надгробныя слова безъ измЂненія и въ томъ порядкЂ, какъ они произносились. Пусть они напомнятъ тотъ грустный день, въ который такъ единодушно, такъ благородно, выразились и любовь и уваженье къ покойному Тарасу Григорьевичу.











СЛОВА НАДЪ ГРОБОМЪ ШЕВЧЕНКА.

I.
П. А. КУЛИША.

Нема́е зъ насъ ні о́дног